– 4 июня я проснулась, а кругом подарки, – вспоминает Мария Ивановна. – Я чувствовала себя самым счастливым ребенком: все меня любят, и я живу в счастливой стране. А 22 июня на страну обрушилась война. Мы еще не понимали, что такое война, кто эти немцы. Отец сказал маме: «Смотри детей. Война долго не продлится, месяца два-три, и погоним мы немцев обратно». С первых дней отец ушел на фронт, и по сей день пропавший без вести… Помню, как показались самолеты с черными крестами, в небе гремело, на земле стало все гореть. Было очень страшно. В сентябре время «бабьего лета», это грибы и туманы, но мы, дети войны, помним осень другой – когда вместо тумана дымилась земля от пожаров, бомбежек. Мы сполна испытали... Под Ржевом шли жестокие и долгие бои. Город был сильно разрушен, там была мясорубка... Там земля на костях, город несколько раз переходил из рук в руки. Когда немцы заняли город, по нашей улице гнали пленных. Им люди бросали что-нибудь поесть. Когда немцы замечали, то стреляли и в пленных, и в тех, кто давал еду. Шли пленные в одном белье, босые. Выходишь утром на улицу, кругом трупы. Умирали пленные на ходу от ран и голода. Евреев расстреливали. Ненужное население эвакуировали. Я в таком возрасте прошла пешком по дорогам ужаса, со Ржева до поселка Бобр. В Смоленской области есть деревня Караваево. Нас на ночь загоняли в дом битком, пол был устлан соломой. Там были и клопы, и тараканы, и блохи. И вот мама видит, что я заболела, немцы боялись тифа, если увидят, что больной – стреляли. Утром мама говорит: «Залазь подальше под печку и сиди тихо. Я за вами приду». Мы не знаем, как она отстала от колонны, пришла нас забрала. И мы в этой деревне немного пожили. Меня всей деревней лечили, приносили, кто что. Затем и эту деревню выгнали. Немцы, где дорога более грязная, бросали конфеты горошек, если кто поднимал, фотографировали, хохотали и кричали: «Русиш швайне!» и спускали овчарку. На станции Ярцево загнали битком в большой сарай и подожгли, я до сих пор помню тот крик и плач. Люди задыхались от дыма, и вдруг открылись ворота, и нам кричат: «Шнель! Шнель!» Конечно, всем хотелось выйти. Но, наверное, вышли не все… А немцы играют на губных гармошках, хохочут и кричат: «Русиш швайне». Говорили, кто-то нас освободил в немецкой форме, то ли немецкий офицер, то ли наш разведчик.
Потом нас гнали до Бобра, здесь нас распределили по деревням. Мы попали в Красную Слободу. Я до сих пор говорю спасибо этим жителям! Они нас спасли от голодной смерти. Конечно, женщины, и мы, дети, помогали, работали, как могли. Мы, дети войны, шагнули из детства в суровую взрослость. Наша юность сгорела в пожаре Великой Отечественной войны. Детства золотого мы не знали, были закаленные судьбой. Мы перенесли холод, голод, бессонные ночи и болезни тех лет. Только матери сохраняли нашу жизнь. Не спрашивала у нас война: «Что-нибудь вы сегодня ели? И тепло ли одеты?» Я пережила голод, оккупацию, разруху.
Память далеких событий Мария Ивановна бережно хранит, передает своим подрастающим внучкам.
– Это память поколений, – говорит она. – Я никогда не забуду два слова: «война» и «победа». Эту победу ждали 14 018 дней и ночей, ждали с фронта весточку, с замиранием сердца разворачивали треугольник. Кому он приносил радость и надежду, а кому горе на всю жизнь, также и нашей семье. Нашему поколению пришлось восстанавливать страну. Не по годам выполняли тяжелые работы. Я никогда не забуду военные и послевоенные годы. Когда освободили Крупки, мама поехала во Ржев. Город был сильно разрушен, вернулась обратно, ждали отца, но получили извещение: «пропавший без вести в 1943 году 5 июня». Так мы и остались на белорусской земле. Сердце у меня одно, а Родины две: Ржев и Беларусь.
